Сложится ли новый энергетический порядок как продукт управляемой реконфигурации – или сформируется через системный разлом? Ответ на этот вопрос в значительной мере определят действия трёх держав: США, Китая и России. Их решения ближайших лет – не только реактивные, но и структурно-формирующие – создадут рамку, внутри которой к 2040 г. окажутся все остальные участники мировой системы.
Если один взмах крыльев бабочки может способствовать возникновению торнадо, то же самое могут сделать и все предыдущие и последующие взмахи её крыльев…
Эдвард Лоренц, «Предсказуемость: может ли взмах крыльев бабочки в Бразилии вызвать торнадо в Техасе?» (1972)
К 2040 г. мировая энергетика претерпит изменения, сопоставимые по глубине разве что с послевоенным переустройством середины XX века. Однако нынешняя трансформация принципиально иная: она не сводится ни к одному технологическому переходу, ни к одному геополитическому сдвигу. Скорее, мы наблюдаем наложение нескольких автономных, но взаимосвязанных процессов – и именно оно определяет нелинейность результата.
Первый процесс – переход к низкоуглеродной экономике, идущий неравномерно и сопровождающийся «откатами» в виде ренессанса угольной и атомной генерации. Второй – секьюритизация энергетических потоков: войны и торговые конфликты превращают поставки сырья в инструмент стратегического принуждения, оттесняя ценовой критерий на второй план. Третий – фрагментация международной валютно-финансовой архитектуры, в результате которой расчёты за энергоносители впервые за полвека выходят за пределы долларового контура. Четвёртый, до недавнего времени маргинальный, – «последняя волна деколонизации»: совокупность требований стран Глобального Юга о репарациях, пересмотре прав на ресурсы и перераспределении климатического финансирования. Все четыре процесса ускоряют друг друга и создают взаимные ограничения.
Российско-украинский конфликт, достигший кульминации в 2022 г., стал катализатором, но не источником происходящего. Слом прежней модели – той, что условно обозначается как «однополярный энергетический порядок 1991–2014 гг.», – был заложен раньше попытками использовать долларовую систему как инструмент внешнеполитического давления и рычага в нарастающем технологическом соперничестве Вашингтона и Пекина. Украинский военный конфликт лишь обнажил накопившиеся противоречия и сделал их публичными, а кризис вокруг Ормузского пролива и эскалация американо-израильского противостояния с Ираном ускорили процессы, развивавшиеся с середины 2010-х годов. По оценке МВФ, итоговая конфигурация мировой экономики движется к трёхблочной структуре: блок США и союзников, блок Китая и союзников, и третий – «незападный» – контур стран-посредников, сохраняющих межблоковые связи[1]. Энергетика в этой конфигурации перестаёт быть нейтральным товаром: она становится одновременно полем соперничества, его орудием и призом.
Контроль над морем, осуществляемый с помощью морской торговли и военно-морского превосходства, означает преобладающее влияние в мире.
Альфред Тайер Мэхэн, «Заинтересованность Америки в морской силе, настоящей и будущей» (1897)
Морские проливы вновь – после полувекового перерыва, когда казалось, что их значение размывается логикой свободной торговли, – стали инфраструктурой стратегического принуждения. Через Ормузский пролив проходит около 20 процентов мирового нефтяного трафика[2]; через Малаккский – до 80 процентов китайского нефтяного импорта[3]. Контроль над этими «узкими местами» (chokepoints) означает не просто способность влиять на цены, но возможность управлять политической лояльностью государств-импортёров. Принципиально, что в логике секьюритизации эта возможность распространяется и на противников, и на союзников: выбор «у кого политически приемлемо покупать» становится столь же ограничивающим, как и физическая блокада.
Эскалация американо-иранского противостояния, начавшаяся в конце февраля 2026 г. и в считаные дни приведшая к фактическому закрытию Ормузского пролива для коммерческого судоходства, превзошла нефтяные шоки 1970-х гг. по масштабу нарушения цепочек поставок. С мирового рынка еженедельно исчезало около 1,5 млн тонн СПГ – порядка 19 процентов всей морской торговли сжиженным газом[4]. Спотовые цены в Азии превысили отметку в двадцать долларов за миллион БТЕ, опрокинув привычный дисконт к европейским котировкам[5]. Уязвимость инфраструктуры обнаружилась мгновенно: стратегические запасы СПГ Японии оказались рассчитаны на двадцать два дня[6]; Южная Корея, в портфеле которой более 20 процентов составляли спотовые закупки, в экстренном порядке возобновила угольную генерацию вопреки климатическим обязательствам[7].
Логичной реакцией на «южную уязвимость» стала переориентация на северные маршруты. Северный морской путь, ещё пять лет назад представлявшийся преимущественно в категориях ледокольной экзотики, превращается в стратегический инструмент хеджирования[8] ,[9] . Для Китая он предлагает выход из «малаккской дилеммы» – давнего кошмара Пекина, обусловленного концентрацией морского нефтеимпорта в одной точке, контролируемой ВМС США[10]. Для Японии и Республики Корея – возможность доступа к российскому арктическому СПГ в обход ближневосточной нестабильности. Однако СМП почти полностью контролируется Россией при растущем присутствии Китая: в апреле 2023 г. береговые охраны двух стран подписали меморандум о взаимодействии, ставший прямым ответом на расширение НАТО[11]. Арктика, таким образом, превратилась в новую арену геоэкономической конкуренции с принципиально иной геометрией, где решающее значение имеют не столько военные флоты, сколько ледокольные технологии и контроль над портами-убежищами.
Ключевое отличие нынешнего этапа от нефтяных кризисов прошлого состоит не в масштабе цен, а в характере используемого инструментария: контроль над транзитными коридорами стал средством прямого управления политической лояльностью государств-потребителей.
Ни одно разумное решение больше не может быть принято без учёта не только мира, который есть, но и мира, каким он будет.
Айзек Азимов, эссе «Мой собственный взгляд» (1978)
Конвергенция искусственного интеллекта и энергетики формирует цепочку взаимного усиления, в которой ни одно из звеньев не может быть оптимизировано в отрыве от другого. ИИ радикально повышает эффективность энергосистем – точность прогнозирования спроса, оптимизация распределения нагрузки, интеграция нестабильной возобновляемой генерации. Но и создаёт новые уязвимости: атаки на алгоритмы способны спровоцировать каскадные отключения, невозможные в классической инфраструктуре.
Симметричный эффект – стремительный рост энергопотребления центров обработки данных, обеспечивающих обучение больших языковых моделей. По данным МЭА, с 2017 г. глобальное энергопотребление ЦОД увеличивается примерно на 12 процентов в год[12]; в 2025 г. темп ускорился до 15 процентов, существенно опережая рост глобального электропотребления (порядка трёх процентов); в Соединённых Штатах основным источником быстрой балансировки стал природный газ. Это породило структурную напряжённость между тремя претендентами на один и тот же ресурс. Европейскими импортёрами, замещающими российские поставки. Азиатскими покупателями, готовыми перебивать европейские цены – после 2022 г. доля Европы в американском СПГ-экспорте подскочила с 34 до 66–69 процентов, однако азиатский спрос восстанавливается, и гибкость направлений поставок (свобода перенаправления грузов между рынками), заложенная в американских контрактах, делает выбор между двумя направлениями делом ценового арбитража, а не государственной политики. И быстрорастущим внутренним технологическим сектором – прежде всего проектом Stargate, флагманской программой развития ИИ-инфраструктуры. Распределение между этими тремя направлениями зависит не от директивы Белого дома, а от ценовых сигналов и контрактных решений частных операторов, работающих с привязкой к Henry Hub [13]. Появление китайского чат-бота DeepSeek — R 1, продемонстрировавшего возможность радикального снижения энергоёмкости больших языковых моделей, обозначило ещё один потенциальный вектор: если тенденция подтвердится, баланс между внешним и внутренним спросом окажется существенно иным[14].
Однако наиболее значимый эффект ИИ-бума для энергетического порядка проявился в иной плоскости: в форсированном возвращении атомной генерации в портфели крупнейших технологических корпораций. В 2024 г. произошёл качественный сдвиг, который аналитики уже сравнивают по значимости с энергетическими решениями нефтяных кризисов 1970-х годов. Microsoft , Amazon , Google , Meta [15] и Oracle в течение одного года заключили серию корпоративных соглашений с операторами АЭС – от перезапуска Three Mile Island до контрактов на малые модульные реакторы – суммарно резервируя несколько гигаватт безуглеродной мощности под нужды собственных дата-центров[16]. По оценке Pew Research и МЭА, в 2024 г. атомная энергетика уже обеспечивала около 20 процентов электропотребления американских дата-центров[17], и доля будет последовательно расти.
Логика происходящего сводится к фундаментальному ограничению: солнечная и ветровая генерация по физическим причинам не способны обеспечить непрерывную базовую нагрузку, требуемую гиперскейлерами[18]; газовая генерация уязвима к рыночной волатильности и конкурирует с экспортными приоритетами. Атомная энергетика – в форме как крупных АЭС, так и малых модульных реакторов – оказывается единственным источником, сочетающим непрерывность, отсутствие углеродного следа и предсказуемость стоимости в перспективе десятилетий[19]. Россия в этой гонке не отстаёт: в ноябре 2025 г. Владимир Путин прямо позиционировал российские малые атомные энергоблоки как готовое решение для энергоснабжения ЦОД[20]; рядом с Калининской АЭС в Удомле ещё с 2019 г. работает один из крупнейших дата-центров страны – материальное воплощение той же логики.
К 2040 г. вероятно формирование нескольких конкурирующих стандартов цифровой энергетики – западного, китайского и, возможно, индийского – с несовместимыми протоколами. Победит тот, кто обеспечит минимальную стоимость вычислительного киловатт-часа.
ИИ-бум превратил атомную генерацию из нишевого технологического трека в стратегический ресурс. Контроль над надёжной безуглеродной электроэнергией в непосредственной близости от дата-центров становится одним из определяющих факторов скорости технологического развития.
Атомный век продвигается вперёд с такой скоростью, что каждый гражданин мира должен иметь хотя бы приблизительное (в сравнительных понятиях) представление о масштабах этого развития, имеющего первостепенное значение для каждого из нас.
Дуайт Эйзенхауэр, речь «Атом для мира» на Генеральной Ассамблее ООН
(8 декабря 1953 г.)
Описанный в предыдущем разделе ИИ-спрос стал последним – и наиболее зримым – катализатором ядерного ренессанса, однако его корни уходят глубже. На фоне структурных ограничений возобновляемой генерации, продемонстрированной Ормузским кризисом, уязвимости импорта энергоресурсов и неуклонного роста энергоёмкости цифровой инфраструктуры атомная энергия возвращается как единственный источник, сочетающий три качества: непрерывность выработки, масштабируемость и относительную независимость от импортного топлива. Оговорка существенна: для значительной части ММР нового поколения требуется высокообъёмный низкообогащённый уран (HALEU, обогащение 5–20 процентов по U-235), пионерами по созданию промышленных мощностей производства которого стали Россия и Китай[21]. Соединённые Штаты начали наращивать собственное производство HALEU только в конце 2023 г., и до выхода Centrus и других американских проектов на коммерческие объёмы зависимость западных программ ММР от российского обогатительного цикла остаётся структурным риском.
Лидером атомного ренессанса стал Китай. К апрелю 2025 г. в КНР насчитывалось 102 действующих, строящихся и одобренных к строительству энергоблока общей мощностью 113 ГВт[22]. Страна удерживает мировое лидерство по числу строящихся реакторов восемнадцатый год подряд и способна вводить в эксплуатацию до десяти блоков ежегодно. Принципиально, что доля атомной энергии в национальной генерации составляла в 2024 г. лишь 4,72 процента: потенциал роста существенно выше, чем у любой иной крупной державы. Помимо коммерческого измерения для Китая есть и прямой стратегический смысл: в сценарии морской блокады внутренние АЭС в сочетании с угольной генерацией остаются единственными источниками, не зависящими от импортных поставок[23]. Иными словами, ядерный ренессанс в КНР представляет собой и элемент промышленной модернизации, и компонент стратегической автономии.
Россия сохраняет позиции ведущего мирового экспортёра ядерных технологий. По оценкам отраслевых источников, на долю «Росатома» приходится около 70–80 процентов всех атомных реакторов, возводимых сегодня в третьих странах[24]. Портфель зарубежных заказов включает 39 энергоблоков в десяти странах[25]. Концептуально значима применяемая модель Build — Own — Operate, при которой госкорпорация не просто строит АЭС, но удерживает за собой эксплуатацию и поставку топлива. Подобная схема превращает каждый экспортный контракт в инструмент долгосрочного геополитического влияния: принимающая сторона на десятилетия оказывается встроенной в российскую технологическую экосистему без возможности безболезненного выхода.
Параллельно набирает оборот сегмент малых модульных реакторов – компактных установок, способных работать без подключения к большим энергосистемам. Конструктивные особенности делают их одинаково привлекательными для двух очень разных рынков: гиперскейлеров в развитых странах[26] и государств Глобального Юга, где базовая электроэнергетическая инфраструктура остаётся слабой. «Росатом» приступил к строительству первой зарубежной атомной станции малой мощности (РИТМ-200Н) в Узбекистане – заливка первого бетона состоялась в марте 2026 г.[27]; США, Канада, Республика Корея, Китай и Великобритания развивают собственные конкурирующие платформы[28]. Главным полем конкуренции в 2030–2040 гг. окажется именно Глобальный Юг: страны, выбирающие в качестве партнёра «Росатом» или китайские компании, на 60–80 лет встраиваются в соответствующие технологические экосистемы с практически нулевой вероятностью смены поставщика на протяжении срока эксплуатации.
Атомная энергетика становится энергетическим и геополитическим инструментом. Государство, строящее АЭС в развивающейся стране сегодня, формирует её технологическую и политическую зависимость на шесть-восемь десятилетий вперёд – горизонт, превосходящий продолжительность большинства политических циклов и режимов.
Природа никогда не нарушает своих законов.
Леонардо да Винчи, записные книжки (ок. 1500)
Возобновляемая энергетика, став за два десятилетия одним из главных сюжетов глобальной трансформации, к середине 2020-х гг. обнажила два структурных ограничения. Они принципиально не снимаются масштабированием инвестиций. Первое – низкая плотность энергии: для эквивалентной генерации требуется на порядки большая площадь по сравнению с традиционной энергетикой. Второе, более фундаментальное, – отсутствие технологически и экономически зрелого решения долговременного хранения. Литий-ионные аккумуляторы рассчитаны на часы, а не на сутки; гидроаккумулирующие станции и водород географически и экономически ограничены. Упрощённой иллюстрацией масштаба нерешённой задачи может служить аналогия с эволюцией носителей информации: разница между дискетой 1990 г. и современным флеш-накопителем – итог двух десятилетий параллельной эволюции архитектуры, материалов и производственных процессов. Эквивалентного качественного скачка в накоплении электроэнергии пока не произошло.
Вся архитектура энергоперехода построена на молчаливом допущении о постоянной – или хотя бы предсказуемо колеблющейся – доступности солнечной и ветровой генерации. На практике это допущение систематически нарушается. В Германии и Калифорнии – регионах с одной из самых высоких в мире долей возобновляемой генерации – уже наблюдаются периоды длительностью в несколько суток, когда выработка возобновляемых источников падает до десяти, а то и пяти процентов от пиковой; немецкое явление известно как Dunkelflaute («тёмное безветрие»). В январе 2017 г. в Германии в течение десяти дней совокупная выработка ветровой и солнечной энергии не превышала пяти процентов от установленной мощности[29]. В ноябре-декабре 2024 г. подобные эпизоды загнали оптовые цены на электроэнергию на двадцатилетний максимум – выше 900 евро за мегаватт-час[30]. В таких условиях резервные мощности на газе и угле оказываются не «временной мерой переходного периода», а постоянным компонентом системы. Это фактически консервирует долгосрочный спрос на ископаемое топливо[31]. Кризис в Ормузе 2026 г. подтвердил эту логику: декарбонизационные обязательства Японии и Республики Корея были немедленно отодвинуты на второй план, как только возникла реальная угроза поставкам[32].
Прорыв, означающий переход к компактному, экономически рентабельному и масштабируемому накопителю энергии – будь то твердотельные аккумуляторы, проточные батареи или сверхпроводящие индуктивные накопители, – к середине 2020-х гг. в полной мере так и не состоялся. Долговременное хранение (LDES) в 2025 г. занимало лишь около шести процентов мирового рынка систем накопления, а венчурные инвестиции в этот сегмент за год упали на 72 процента – индикатор растущего разочарования рынка темпами коммерциализации[33]. Состоится ли такой прорыв к 2040 г. – вопрос, в равной мере относящийся к области технологического прогноза и стратегического планирования. Без него энергопереход остаётся медленным и неравномерным, а ведущая роль газа и нефти сохраняется на протяжении ещё нескольких десятилетий.
Они хотят быть движущей силой, а не жертвами истории.
Филип Дик, «Человек в высоком замке» (1962)
Дискурс о компенсациях за колониальный вывоз ресурсов, ещё десятилетие назад остававшийся преимущественно академическим и активистским, к середине 2020-х гг. приобрёл практическое измерение. Развивающиеся страны – прежде всего государства Африки, Карибского бассейна и Океании – всё последовательнее увязывают участие в климатической повестке и доступ к критическим минералам с конкретными требованиями: прямыми выплатами, списанием долгов или переуступкой прав на технологии. Логика сдвига определяется ресурсной географией: ключевые компоненты энергоперехода – кобальт, литий, графит, редкоземельные элементы – сосредоточены именно в бывших колониях. Демократическая Республика Конго (ДРК) обеспечивает около 70 процентов мирового кобальта[34]; Ямайка и Гвинея располагают одними из крупнейших в мире запасов бокситов.
Если коллективный Запад откажется от системного диалога о репарациях, ресурсные страны располагают альтернативой – переориентацией на Китай или даже на Россию. Альтернатива уже не гипотетична: Китай последовательно строит «ресурсную империю» в ДРК, получив в рамках сделок «инфраструктура в обмен на ресурсы» контроль над большинством крупных шахт страны[35]. Если же несколько крупных репарационных соглашений всё же будут заключены – например, через международный фонд, финансируемый налогом на углеродные офшоры, – это качественно изменит географию финансовых потоков в энергопереходе: средства пойдут напрямую бывшим колониям, минуя западные корпорации. В этом смысле деколонизация и ускоряет энергопереход на Глобальном Юге, и подрывает традиционные цепочки западного влияния – два эффекта, которые в стратегических документах Запада обычно рассматриваются изолированно, тогда как в реальности – звенья одного процесса.
Былая слава – не лучшее воспоминание.
Айзек Азимов, «Основание» (1951)
К 2040 г. роль сложившихся в XX веке международных энергетических институтов будет пересмотрена. Международное энергетическое агентство (МЭА), созданное после нефтяного шока 1973 г. как инструмент координации стран-потребителей, существенно расширило мандат: к традиционной нефтяной безопасности (за пятьдесят лет – шесть скоординированных релизов стратегических запасов, включая крупнейший в истории релиз 400 млн баррелей в 2026 г. в ответ на иранский кризис) добавились газ, электроэнергетика, энергопереход и критические минералы[36]. Расширение мандата сопровождается усиливающейся критикой – прежде всего со стороны Республиканской партии США и нефтегазовой отрасли – в адрес МЭА как «адвоката энергоперехода», подрывающего собственную нефтяную миссию организации. Главное структурное ограничение МЭА сохраняется: крупнейшие развивающиеся потребители (Китай, Индия, Бразилия) участвуют лишь как ассоциированные члены без права голоса в управляющем совете. ОПЕК+ сталкивается со снижением нефтяного спроса и нарастающим расхождением интересов участников: страны Персидского залива с себестоимостью добычи ниже пяти долларов за баррель заинтересованы в наращивании рыночной доли, тогда как производители с высокой себестоимостью (Россия, Нигерия) нуждаются в квотах для поддержания приемлемых цен. Картельные соглашения становятся всё более хрупкими – не потому, что ослабевает дисциплина участников, а потому, что меняется сама экономическая основа картеля.
Драматическое подтверждение – решение ОАЭ от 28 апреля 2026 г. о выходе из ОПЕК и ОПЕК+ с 1 мая, оформленное заявлением государственного агентства WAM как «суверенное национальное решение» министра энергетики Сухейля аль-Мазруи[37]. Прецедент имеет несколько измерений, которые целесообразно различать. Во-первых, материальное: ОАЭ – третий по объёму производитель в ОПЕК с текущей добычей 3,4 млн баррелей в сутки и заявленным потенциалом до пяти млн баррелей в сутки к 2027 году[38]. Во-вторых, институциональное: уход одного из основателей картеля без предварительных консультаций с Эр-Риядом[39] разрушает саму конвенцию, что важнейшие решения внутри ОПЕК принимаются по согласованию ведущих участников. В-третьих, политэкономическое: шаг ОАЭ может быть элементом негласной координации с США – в обмен на снижение мировых цен на топливо в условиях блокады Ормуза, что напрямую соответствует политическим целям администрации Трампа. Принципиально, что выход ОАЭ происходит в период, когда сама группа в целом сохраняла координацию: в начале мая 2026 г. ОПЕК+ согласовала дополнительное увеличение добычи (на 188 тыс. баррелей в сутки в июне) в ответ на блокаду Ормуза. Дисциплина в группе пока сохраняется, но прецедент выхода ключевого члена создаёт реальный риск эрозии – особенно если другие участники сочтут, что Абу-Даби пользуется результатами их усилий по удержанию цен.
В краткосрочной перспективе значение этого решения ограничено. Экспортные возможности ОАЭ в нынешних условиях физически зажаты: морской выход через Ормуз заблокирован, а обходной трубопровод уже работает на пределе пропускной способности – около 1,5 млн баррелей в сутки. Однако в среднесрочной перспективе эффект совершенно иной – отраслевые аналитики характеризуют его как «структурно ослабленная ОПЕК»[40]. Главный риск состоит не в объёмах ОАЭ, а в прецеденте: если из организации выходит один из её основателей, следующими могут оказаться Казахстан и Ирак – страны, годами превышавшие свои квоты. Коллективное управление предложением, прежде державшееся преимущественно на репутационных обязательствах, обесценивается.
Для России последствия двойственны. Краткосрочно – никаких: пока Ормуз закрыт, дополнительные эмиратские баррели не поступят на рынок. Однако при нормализации обстановки и наращивании добычи ОАЭ до 5 млн баррелей в сутки к 2027 г. рынок получит неквотируемое предложение именно тогда, когда глобальный спрос начнёт замедляться.
ШОС и расширенный БРИКС превращаются в альтернативные платформы координации – пока не в противовес западным институтам, а как параллельные механизмы конкретных типов транзакций. По оценке МВФ, мировая экономика движется именно к такой трёхблочной конфигурации, где особая роль принадлежит «странам-посредникам», сохраняющим межблоковые связи. Образцовым примером стала Индия, нарастившая в 2022 г. импорт российской нефти в 22 раза (до 41 млн тонн)[41] и одновременно превратившаяся в крупнейшего переработчика этой нефти в нефтепродукты для европейского рынка[42]. Геоэкономически Индия выполняет функцию «клапана», не дающего фрагментирующейся системе полностью разорваться, – и эта функция оплачивается соответствующей геополитической рентой.
К 2040 г. по совокупности названных тенденций наиболее вероятным представляется формирование двухконтурной системы. Первый контур – западные рынки с правилами МЭА, углеродными налогами и климатическими стандартами. Второй – евразийско-южный, опирающийся на регламенты БРИКС и ШОС, двусторонние расчёты в национальных валютах и собственные технологические стандарты. Между ними сохранится прослойка стран-посредников – пространство, экономическая и политическая ценность которой будет лишь возрастать по мере углубления фрагментации.
Внутри двух контуров обнаруживается принципиальное различие самой логики секьюритизации.
В Европе она построена на восприятии России как экзистенциальной угрозы, что делает разрыв энергетических связей самоцелью: план REPowerEU, обнародованный Брюсселем в мае 2022 г., предусматривал полный отказ от российских углеводородов к 2027 году[43]. Это решение, по сути, выводит ценовой и технологический критерий за скобки – Брюссель готов платить более высокую цену и принимать повышенные риски для энергобаланса ради политической однородности поставок.
Китайская доктрина устроена иначе. Пекинские эксперты также рассматривают возможность ограничения импорта углеводородов из «недружественных» стран на случай геополитического обострения, однако подход отличается принципиальной диверсификацией. В рекомендациях, опубликованных в 2023 г.[44], обсуждались три типа потолков: пятипроцентный – на нефть из США, их союзников и ближайших партнёров (включая Ирак); двадцатипроцентный – на любую отдельно взятую страну-поставщика; тридцатипроцентный – на трубопроводный газ из России и Центральной Азии. К 2024 г. доля российской нефти в китайском импорте уже приблизилась к двадцатипроцентному порогу. Логика такого подхода – не разрыв связей, а выравнивание зависимостей: ни один поставщик не должен иметь возможность использовать ресурс как средство давления.
Принципиально, что китайские эксперты выступают против ограничений на импорт СПГ – даже из США и Австралии. Объяснение простое: Пекин рассчитывает превратить Северо-Восточную Азию в крупнейший региональный газовый хаб, где сжиженный газ станет важным инструментом ценообразования и валютной диверсификации[45]. Иными словами, там, где Европа выбирает разрыв, Китай ставит на гегемонию через диверсификацию.
Глобальная экономическая фрагментация в энергетике принимает специфическую форму: одновременной секьюритизации поставок – вытеснения ценовой доступности критерием геополитической приемлемости (наглядный пример – Европа) – и обострения борьбы за конкурентное преимущество за счёт дешёвых ресурсов (стратегии США, КНР, Индии).
Деньги – это вопрос убеждения, даже веры… Деньги – это не металл. Это запечатлённое доверие.
Найл Фергюсон, «Восхождение денег» (2008)
Связка нефти с долларом – петродолларовая система, оформленная соглашениями Соединённых Штатов с Саудовской Аравией в 1970-е гг., – поддерживала спрос на американскую валюту почти полвека. К середине 2020-х гг. механизм последовательно демонтируется. Страны Персидского залива всё чаще принимают за нефть юани и рупии; в перспективе – цифровые валюты центробанков (CBDC). Петроюань имеет реальные шансы стать частичной альтернативой: Китай – крупнейший мировой импортёр нефти, а пилотные схемы расчётов в юанях за нефть и СПГ с участием России, Ирана и Венесуэлы уже функционируют. Если Пекин сумеет создать газовый хаб с ценообразованием в юанях в Северо-Восточной Азии, долларовая монополия в энерготрейдинге окажется существенно подорванной. Эмпирическое подтверждение тренда – не теоретический сценарий, а реальная динамика: в середине 2025 г. тарифы на американский СПГ в КНР фактически обнулили импорт[46], продемонстрировав готовность Пекина оперативно использовать энергетику в качестве инструмента торгового давления.
За CBDC и петроюанем, однако, просматривается более глубокий и менее обсуждаемый сдвиг, который ряд аналитиков уже обозначил как переход от петродоллара к электродоллару[47] ,[48] . Логика перехода связана с фундаментальным изменением в структуре мировой экономики: в эпоху всеэлектрической, управляемой ИИ хозяйственной системы реальной единицей стоимости становится не баррель нефти, а киловатт-час. Каждый алгоритм, каждый запрос к нейросети, каждый цифровой прорыв имеет энергетическую цену. В отличие от фиатных валют, эмиссия которых ничем не ограничена, и от криптовалют, оторванных от реальной экономики, киловатт-час напрямую связан с производительностью: он измерим, делим, универсален и принципиально не поддаётся политической инфляции – «никакой политики, никакой инфляции, только физика».
Китай первым приступил к выстраиванию государственной архитектуры этой системы[49]. Средняя цена электроэнергии для промышленности в КНР составляет около 0,084 доллара за киловатт-час – ниже, чем в большинстве крупных экономик[50]. Однако главная сила позиции Пекина состоит не в абсолютной цене, а в механизме дифференцированного тарифообразования, превращающего электроэнергию в инструмент промышленной политики: повышенные ставки для низкотехнологичных энергоёмких производств и субсидии до 50 процентов для дата-центров, использующих отечественные ИИ-чипы (Huawei и аналоги)[51]. Тем самым Китай буквально расходует «электровалюту» на финансирование роста собственной ИИ-индустрии и снижение зависимости от иностранных технологий. В 2024 г. КНР досрочно – на шесть лет раньше плана – достигла целевого показателя в 1200 ГВт установленной мощности возобновляемой генерации, фактически создав инфраструктуру «электровалютного монетного двора» в темпах, прежде не наблюдавшихся ни в одной экономике мира.
The National Interest формулирует геополитическую аналогию точно и небезосновательно: подобно тому как в 1970-е гг. США создали петродолларовую систему через соглашения с Эр-Риядом, сейчас складывается «Стандарт вычисления-энергии» (Compute — Energy Standard) – функциональный аналог Бреттон-Вудса для эпохи ИИ[52]. Стратегические резервы государств в этой логике будут измеряться не золотом и казначейскими облигациями, а гигаваттами постоянной диспетчеризуемой электроэнергии. Следующий шаг – энергетически обеспеченные стейблкоины, в которых токенизированный киловатт-час, произведённый малыми реакторами рядом с дата-центрами, заменит казначейские облигации в роли низкорискового якоря цифровой ликвидности. По прогнозу McKinsey, инвестиции в дата-центры к 2030 г. достигнут 6,7 трлн долларов, из которых 5,2 трлн – в ИИ-гиперскейлеры. Это уже не инфраструктурные расходы в классическом смысле, а формирование новых «энергетических сейфов» как материальной основы экономической мощи.
Геополитические следствия описанного сдвига симметричны петродолларовым, но противоположны им по содержанию. Петрогосударства экспортировали зависимость: импортёры нефти были вынуждены аккумулировать доллары для её оплаты. Электрогосударства предлагают принципиально иную модель – и Китай уже демонстрирует её на практике: экспорт солнечных панелей и ветряков превращает покупателей в «мини-электрогосударства», независимые от нефтяного импорта. В итоге складываются два конкурирующих контура: атлантический «электродоллар» на базе американских ММР и ИИ-инфраструктуры – против евразийского киловатт-часа как промышленного базового актива под управлением государственной сетевой корпорации Китая.
Переход от петродоллара к электродоллару – не риторическая фигура, а описание структурного сдвига. В ИИ-экономике киловатт-час становится реальной базовой валютой, поскольку напрямую измеряет производительность. Государства, контролирующие дешёвую и надёжную электроэнергию, получают монетарный суверенитет нового типа – независимо от наличия у них углеводородных ресурсов.
Тот, кто контролирует Арракис, контролирует пряность. Тот, кто контролирует пряность, контролирует Вселенную.
Фрэнк Герберт, «Дюна» (1965)
К 2040 г. геополитика энергоперехода будет определяться прежде всего доступом к литию, кобальту, никелю, графиту и редкоземельным элементам. Структура такого доступа сегодня близка к монополистической. Китай контролирует около 60–70 процентов мировой добычи редкоземельных элементов, более 90 процентов их переработки и около 90 процентов мирового производства высокопроизводительных редкоземельных магнитов – критического компонента электромобилей, ветрогенераторов и высокоточного оружия[53] ,[54] . КНР является ведущим переработчиком девятнадцати из двадцати критических минералов[55]. ДРК даёт около 70 процентов мирового кобальта[56], причём большая часть переработки также сосредоточена в Китае[57]. Запад, иными словами, последовательно сменил нефтяную зависимость от ОПЕК на минеральную зависимость от Пекина – с тем существенным отличием, что новая зависимость концентрирована в одной державе и охватывает всю технологическую цепочку, а не только сырьевой сегмент.
Параллельно открывается новый ресурсный фронт – арктический природный газ. Россия в 2022 г. произвела около 33 млн тонн СПГ[58]; официальный целевой показатель составлял до 140 млн тонн к 2035 г., а по обновлённой в 2025 г. энергетической стратегии до 2050 г. – 110–130 млн тонн к 2036 году[59]. Однако 20-й санкционный пакет Евросоюза впервые запретил техническое обслуживание СПГ-танкеров и ледоколов, работающих на СМП, – качественно иной удар по сравнению с прежними мерами, поскольку бьёт не по строительству нового флота, а по эксплуатации уже существующего. Это обострило давние проблемы: расторжение южнокорейской верфью Hanwha Ocean (ранее DSME) контракта на ледокольные газовозы для «Арктик СПГ-2», стопорящееся строительство флота на верфи «Звезда» из-за отсутствия ключевых компонентов[60]. К 2026 г. первая линия «Арктик СПГ-2» работает приблизительно на 55 процентов от проектной мощности; вторая линия, запущенная в сентябре 2025 г., столкнулась с серьёзными электрическими проблемами и пока не загружает грузы; строительство третьей линии законсервировано[61] , [62], запуск второй и третьей линий отложен на неопределённый срок.
Российский арктический СПГ продолжает поставляться в Китай, инвестирующий в инфраструктуру СМП и получающий доступ к ледокольным технологиям и арктической навигации в рамках формирующейся российско-китайской арктической оси. Демонстративная попытка Белого дома приобрести Гренландию свидетельствует о понимании Вашингтоном стратегической ценности арктических позиций: под американским контролем Гренландия дала бы рычаги влияния на поставки российского СПГ через СМП и позволила лишить Китай роли ключевого арктического партнёра России. Эта задача в привычной логике сдерживания КНР воспринимается как крайне желательная.
Европа навсегда останется глухим лесом, только в Азии расцветёт пышная жизнь…
Рэй Брэдбери, «И грянул гром» (1952)
Газовый рынок Северо-Восточной Азии служит наглядным примером всех описанных выше тенденций. Здесь конкурируют поставщики из четырёх различных геополитических контекстов – США, Катар, Австралия, Россия, а потребители (Япония, Китай, Республика Корея) приобретают почти половину мирового СПГ[63] ,[64] . Масштаб рынка таков, что он способен стать региональным газовым хабом нового типа – ценообразование оторвётся от нефтяной привязки, а расчёты перейдут в юани.
Позиция Китая двойственна. С одной стороны, Пекин стремится снизить зависимость от морских поставок через Малакку и Ормуз, для чего необходим газ из Центральной Азии, российский трубопроводный газ и арктический СПГ. С другой стороны, Китай рассматривает российский и центральноазиатский газ и как элемент ценообразования для контрактов на СПГ, и как возможность самому стать региональным хабом, реэкспортируя газ в Японию и Корею. Для Москвы такой сценарий означает потерю прямого выхода на эти рынки и превращение в поставщика второго уровня.
Переговоры по «Силе Сибири-2» зашли в тупик прежде всего из-за ценовых разногласий[65]: с потерей европейского рынка «Газпром» утратил статус производителя, способного переключаться между Европой и Азией, что резко ослабило его переговорные позиции. Тем не менее в марте 2026 г. проект 15-го пятилетнего плана КНР (2026–2030) включил формулировку о «подготовительных работах» по новому российскому трубопроводу, сигнализируя политическую волю Пекина двигаться вперёд, но не готовность платить любую цену.
Япония и Республика Корея – ключевые союзники Вашингтона, остро нуждающиеся в дешёвом газе. После эскалации в Ормузе они оказались перед стратегическим выбором: либо приобретать альтернативный СПГ по существенно более высоким ценам, либо идти на сделку с Россией и Китаем через СМП. Токио продолжает импорт российского СПГ с «Сахалина-2», несмотря на давление Вашингтона: компании Mitsui и Mitsubishi сохранили доли (12,5 и 10 процентов соответственно) в проекте по решению российского правительства 2022 г., а Минфин США каждые шесть месяцев продлевает специальное исключение из санкционного режима – последнее продление, до 18 июня 2026 г., было оформлено в декабре 2025 года[66]. Ситуация обнажает реальный конфликт лояльностей и потенциально способна стать ахиллесовой пятой QUAD и AUKUS [67].
Чтобы оценить азиатскую конфигурацию в её мировом контексте, необходимо понять глобальную траекторию рынка СПГ к 2040 году. Ещё в начале 2025 г. прогноз был относительно ровным: к 2030 г. планировалось ввести около 345 млрд кубометров в год новых сжижающих мощностей, преимущественно в США и Катаре, что создавало бы предпосылки для умеренного избытка предложения и снижения цен[68]. К 2040 г., по оценке отраслевых аналитиков, основная часть мировой газовой торговли должна была перейти с трубопроводов на СПГ, и газовый рынок постепенно глобализовался бы по образцу нефтяного – с конвергенцией региональных индексов цен[69].
Два события 2025–2026 гг. кардинально изменили траекторию. Первое – санкционная блокада российского СПГ-сектора. МЭА в базовых прогнозах исключило 27 млрд кубометров годовой мощности «Арктик СПГ-2» из глобального предложения[70]. Второе событие – атака Ирана 2 марта 2026 г. на терминал Ras Laffan в Катаре. QatarEnergy объявил форс-мажор; запуск проекта расширения North Field East отложен минимум на два года. Совокупный эффект двух шоков – кумулятивная потеря около 120 млрд кубометров СПГ-предложения за 2026–2030 гг., что МЭА охарактеризовало как «отсроченную волну глобального расширения СПГ» с сохранением напряжённости рынка как минимум до 2027 года.
Геоэкономические следствия такого сдвига структурны. Только в 2025 г. американские проекты получили более 90 процентов всех окончательных инвестиционных решений, законтрактовав свыше 80 млрд кубометров годовой новой мощности[71], – Соединённые Штаты от роли «поставщика последней инстанции» переходят к роли системообразующего экспортёра со всеми вытекающими политическими рычагами. Выпадение российского и катарского предложения создаёт «окно возможностей» для производителей из Канады, Мозамбика и Австралии, ни одно из этих направлений не способно компенсировать дефицит в обозримой перспективе. Однако американское доминирование сопровождается собственным внутренним напряжением: цены на газ Henry Hub выросли с рекордного минимума 2,21 доллара за MMBtu в 2024 г. до 3,52 доллара в 2025-м[72] – рост более чем в полтора раза за год; по прогнозам EIA, в 2026 г. цены удержатся около уровня 2025 г., а заметный рост ожидается с 2027 года. К внешнему спросу добавляется быстрорастущий внутренний спрос на газ для электроснабжения дата-центров. Распределение объёмов между Европой, Азией и внутренним рынком определяет не Белый дом, а частные операторы – Cheniere, Venture Global, Sempra, TotalEnergies и другие – исходя из ценового арбитража и контрактной гибкости. После 2022 г. американский СПГ-экспорт резко переориентировался на Европу (доля выросла с 34 процентов в 2021-м до 66–69 процентов в 2024–2025 гг.). Однако в 2026 г. по мере восстановления европейских запасов и ускорения азиатского спроса после кризиса в Ормузе между двумя регионами развернулась прямая конкуренция за каждый перенаправляемый груз. Разница цен между Henry Hub и азиатским JKM в первом квартале 2026 г. превысила 15 долларов за MMBtu, делая экспортную премию устойчивой и удерживая операторов на экспортной траектории.
Однако расхождение между внутренней ценой и интересами промышленных потребителей и домохозяйств создаёт давление на Белый дом в направлении политизации экспорта – путём ограничения поставок в недружественные юрисдикции, привязки покупателей к политическим обязательствам или прямого квотирования. Подобные прецеденты случались: в январе 2024 г. администрация Байдена временно приостановила выдачу новых лицензий на экспорт СПГ в страны, не имеющие соглашений о свободной торговле с Соединёнными Штатами, мотивируя решение климатическими соображениями. Пауза отменена администрацией Трампа в январе 2025 г., но прецедент показал, насколько быстро политическая воля способна переориентировать экспортную модель. Реализация подобного сценария рискует подорвать саму основу американской рыночной модели – и через неё доверие контрагентов, на котором строится американское энергетическое доминирование. Так или иначе, для Северо-Восточной Азии итог одинаков: не «избыток дешёвого СПГ», а «дорогой СПГ преимущественно американского происхождения» с резко возросшей переговорной силой Вашингтона в отношении Токио и Сеула.
Эмпирическим подтверждением остроты такой борьбы за рынок служит уже состоявшийся разрыв с США: после введения китайских тарифов в 15 процентов (февраль 2025 г.) и эскалации до 125 процентов (апрель 2025 г.) поставки американского СПГ в КНР с марта 2025 г. упали до нуля[73]. Если глобальная архитектура поставок к 2030 г. окончательно сместится в сторону американского доминирования, а российская и катарская альтернативы останутся ограниченными, региональный хаб с китайским ценообразованием в юанях становится не просто способом валютной диверсификации, но единственным каналом, через который азиатские потребители могут хотя бы частично сохранить рыночную автономию от американской Henry Hub. Иными словами, к 2040 г. конкурировать в Северо-Восточной Азии будут не поставщики, а модели ценообразования: американская «глобализированная» и китайская «регионально-юанизированная».
Рынок, по совокупности тенденций, останется сегментированным: атлантический бассейн (Henry Hub плюс Европа) и азиатский континентальный блок (российский трубопроводный газ плюс арктический СПГ плюс расчёты в юанях).
Враг, способный заглядывать в будущее и распознавать опасность, оказывался жертвой собственной эволюционной атрофии.
Хироси Сакурадзака, «Грань будущего» (2004)
Описанные выше тенденции дополняются целенаправленной американской стратегией ограничения доступа Китая к энергоресурсам. Она не всегда заявляется публично, но отчётливо просматривается в стратегических документах[74] ,[75],[76] и военных приготовлениях. Её цель – сдержать рост влияния КНР через создание уязвимостей на ключевых энерготранспортных маршрутах, как морских, так и сухопутных. Стратегия не сводится к подготовке конвенциональной военной кампании: она работает в логике распределённого давления, когда каждый отдельный узел остаётся ниже порога открытого конфликта.
Первый узел – Северный морской путь[77] ,[78] США уже лишились значительной части геоэкономических инструментов влияния на этом направлении: в первый раунд санкций 2014 г. ExxonMobil вышла из арктических проектов, вместе с компанией ушли американские инженерные компетенции, судостроительные контракты и потенциальная роль в формировании Полярного кодекса. Этот потенциал перешёл к Китаю через инициативу «Пояс и путь» – пример классической стратегической ошибки, когда санкционный инструмент был применён без учёта вторичных эффектов. Второй узел – Курильские острова: обострение территориального спора между Россией и Японией при внешнем стимулировании поставило бы под угрозу безопасность морских путей из Охотского моря. Третий – Балтийский регион, через который идёт значительная часть российских грузов в Китай в обход перегруженных дальневосточных железных дорог. Четвёртый – Центральная Азия, где давление направлено не на инфраструктуру, а на политическую стабильность стран-транзитёров: дестабилизация в Казахстане, Туркменистане или Узбекистане может вывести из строя трубопроводы в Китай.
В ответ на такое распределённое давление Пекин и Москва уже наращивают совместное военно-морское присутствие в западной части Тихого океана и арктических водах. Если СМП превратится в основную артерию китайско-российской энергетической оси, США окажутся перед необходимостью качественно расширить стратегию сдерживания, включив в неё российский арктический театр.
Структурный парадокс описанной стратегии в том, что попытки ограничить доступ Китая к энергоресурсам путём внешнего давления способны вызвать обратный эффект – ускорить милитаризацию арктических и центральноазиатских маршрутов, которую данная стратегия призвана предотвратить. Сдерживание содержит в себе механизм собственного опровержения.
Если ты сможешь заглянуть в семена времени и сказать, какое зерно взойдёт, а какое нет – говори тогда со мной.
Уильям Шекспир, «Макбет» (1605)
На основании совокупности изложенных тенденций можно выделить четыре сценария к 2040 году[79]. Они не равновероятны и не взаимоисключающи: реальность с высокой долей достоверности будет сочетать элементы нескольких. Однако их аналитическое разграничение позволяет точнее оценить связанные с каждым риски и точки потенциальной развилки.
Сценарий 1: «Управляемое обновление». Крупнейшие игроки достигают компромисса по новой архитектуре: согласованные стандарты по критическим минералам, климатическое финансирование, правила торговли технологиями чистой энергии. Вероятность сценария умеренная – главным образом ввиду глубины недоверия между Соединёнными Штатами и Китаем и инерции гибридного давления, последовательно подрывающего основу для компромисса. Однако исключать его полностью нельзя: серия масштабных кризисов способна вернуть участников к переговорам.
Сценарий 2: «Китайский энергетический порядок». Китай закрепляет доминирование в переработке критических минералов и производстве технологий чистой энергии, включая ядерные реакторы. Большинство развивающихся стран оказываются в зависимости от китайских стандартов и финансовых механизмов. Вероятность сценария снижается ввиду активного противодействия Запада, однако остаётся высокой благодаря структурному преимуществу КНР в ключевых цепочках создания стоимости.
Сценарий 3: «Фрагментация на региональные блоки». Мир распадается на несколько конкурирующих энергетических контуров: атлантический (США + Европа), азиатский континентальный (Россия + Китай), контур Персидского залива, страны-посредники. Энергопереход идёт разными темпами и по разным правилам. По совокупности признаков именно такой сценарий сегодня выглядит наиболее реалистичным: он не требует ни драматических компромиссов, ни драматических разрывов и инерционно вытекает из текущих тенденций.
Сценарий 4: «Системный разлом». Совпадение нескольких крупных конфликтов – закрытие Ормуза, столкновение вокруг Тайваня, диверсии на СМП, дестабилизация в Центральной Азии, каскадная дезинтеграция ОПЕК+ после ухода ОАЭ – разрушает глобальные цепочки поставок. Энергопереход откатывается на годы; международная система погружается в состояние высокой неопределённости. Этот сценарий становится вероятным при сохранении нынешней траектории гибридного давления – особенно с учётом того, что каждый отдельный кризис сам по себе остаётся ниже порога системного разлома, но их кумулятивный эффект качественно иной.
Будущее уже наступило. Просто оно ещё неравномерно распределено.
Уильям Гибсон, интервью для NPR (30 ноября 1999 г.)
Глобальный энергетический порядок-2040 не будет предопределён технологиями: они либо уже существуют, либо появятся в обозримом будущем. Его создадут политические решения, принимаемые сегодня. Кому будет позволено строить ледокольный флот; через какие проливы пойдут танкеры; удастся ли запустить газовый хаб с расчётами в незападных валютах; какая ядерная платформа займёт доминирующее положение в Глобальном Юге; будет ли найдено промышленно масштабируемое решение для долговременного хранения энергии – эти вопросы решаются не в технологических лабораториях, а в кабинетах стратегов. Ключевым остаётся вопрос меры: готовы ли стороны использовать блокирование энергомаршрутов как инструмент соперничества или воздержатся от такой эскалации.
Россия потеряла европейский рынок, но перенаправила потоки в Китай и Индию, хотя и со значительным дисконтом, и сохраняет лидерство в экспорте ядерных технологий. Однако новый риск формируется на той же азиатской площадке: выход ОАЭ из ОПЕК+ создаёт перспективу прямой конкуренции эмиратских нефтяников и российских поставщиков за одних и тех же азиатских покупателей в горизонте 2027–2030 годов. Соединённые Штаты вынуждены балансировать между экспортом СПГ и потребностями собственной технологической экономики – балансом, который ни одна предыдущая администрация не делала программным приоритетом. Китай последовательно укрепляет позиции через арктическую инфраструктуру, контроль над цепочками переработки критических минералов и масштабное строительство АЭС. Япония и Республика Корея вынуждены лавировать между союзническими обязательствами и энергетической безопасностью – конфигурация, в которой их прежняя стратегическая определённость размывается. Африка и Латинская Америка всё настойчивее используют ресурсный рычаг в процессе последней волны деколонизации.
Структурный парадокс ситуации в том, что попытки ограничить доступ Китая к энергоресурсам путём блокады чреваты обратным эффектом. В ответ Пекин ускорит милитаризацию своих энергомаршрутов: создание ледокольных флотилий, усиление военного присутствия в Центральной Азии для защиты транзита, наращивание совместного с Россией патрулирования в Арктике и углубление кооперации с «ядерными клиентами» «Росатома». Такой сценарий не приведёт к немедленному разрыву глобализации, однако усугубит новую холодную войну с потенциальными очагами прямых столкновений – в Арктике, на Балтике, в Центральной Азии.
В конечном счёте исход противостояния определит не военная сила и не объём ресурсов, а способность строить устойчивые институты, альянсы, технологические системы и – что важнее всего – доверие как инфраструктурный ресурс международной системы.
Задача каждого крупного игрока – оказаться в той части мирового пространства, где новый энергетический порядок окажется жизнеспособным, а не раздробленным конфликтами. Контуры этого порядка уже проступают – пока неравномерно и фрагментарно, но с достаточной определённостью, чтобы можно было прочертить главные линии разлома.
Автор: Шамиль Еникеев, профессор департамента международных отношений факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник ИКСА РАН
[1] Gopinath G., Gourinchas P., Presbitero A., Topalova P. Changing Global Linkages: A New Cold War? IMF Working Paper, No. 2024/076 // IMF. URL: https://www.imf.org/-/media/files/publications/wp/2024/english/wpiea2024076-print-pdf.pdf (дата обращения: 15.06.2026). См. также основополагающую постановку вопроса о новом энергетическом порядке: Bordoff J., O’Sullivan M.L. The New Energy Order: How Governments Will Transform Energy Markets // Foreign Affairs. 2022. Vol. 101. No. 4. P. 131–144.
[2] World Oil Transit Chokepoints // U.S. Energy Information Administration. 2026. URL: https://www.eia.gov/international/content/analysis/special_topics/World_Oil_Transit_Chokepoints/?trk=public_post_comment-text (дата обращения: 15.06.2026).
[3] Ованнисян А. Малаккская дилемма: актуальные вызовы и поиск решений // Orbeli Center. 26.06.2019. URL: https://orbeli.am/ru/post/241/2019-06-26/Малаккская+дилемма+:+актуальные+вызовы+и+поиск+решений (дата обращения: 15.06.2026).
[4] Northeast Asia’s LNG Market Faces Severe Disruption // Petroleum Australia. 11.03.2026. URL: https://petroleumaustralia.com.au/news_article/northeast-asias-lng-market-faces-severe-disruption/ (дата обращения: 15.06.2026).
[5] The Strait of Hormuz Closure Pressures LNG Spot Prices, Threatens Northeast Asia Demand // Wood Mackenzie. 11.03.2026. URL: https://www.woodmac.com/press-releases/me-conflicts-impact-on-nea-gas-market/ (дата обращения: 15.06.2026).
[6] Northeast Asia’s LNG Market Faces Severe Disruption // Petroleum Australia. Op. cit.
[7] Korea to Boost Nuclear, Coal Power If LNG Supply Disrupted // Seoul Economic Daily. 11.03.2026. URL: https://en.sedaily.com/finance/2026/03/11/korea-to-boost-nuclear-coal-power-if-lng-supply-disrupted (дата обращения: 15.06.2026).
[8] Мищенко В. Малаккский гамбит: как США разыгрывают нефтяную партию против Китая // ИнфоТЭК. 20.04.2026. URL: https://itek.ru/analytics/malakkskij-gambit-kak-ssha-razygryvajut-neftyanuju-partiju-protiv-kitaya/ (дата обращения: 15.06.2026).
[9] Reilly T., Yenikeyeff S., Wook-Paik K. The Next Energy Battle: How Russia and China Could Shape the Northeast Asian Gas Market. In: K. Haba, P. Chauhan (Eds.), Global Role of Asia-Indo-Pacific in International Relations. Singapore: Springer (forthcoming in 2026).
[10] Ованнисян А. Указ. соч.
[11] Reilly T., Yenikeyeff S., Wook-Paik K. Op. cit.
[12] К 2030 году ЦОДы будут потреблять около 945 ТВт·ч электроэнергии // IKSMEDIA.RU. 11.04.2025. URL: https://www.iksmedia.ru/news/6046700-K-2030-godu-CZODy-budut-potreblyat.html (дата обращения: 15.06.2026).
[13] Bordoff J. The U.S. Should Not Politicize LNG Exports // Foreign Policy. 09.01.2025. URL: https://foreignpolicy.com/2025/01/09/us-gas-export-lng-europe/ (дата обращения: 15.06.2026).
[14] К 2030 году ЦОДы будут потреблять около 945 ТВт·ч электроэнергии // IKSMEDIA.RU. Указ. соч.
[15] Компания признана экстремистской и запрещена в России.
[16] См.: Mitchell S. Explainer: AI Data Boom Sparks Nuclear Revival // DataCenterNews. 23.02.2026. URL: https://datacenter.news/story/explainer-ai-data-boom-sparks-nuclear-revival (дата обращения: 15.06.2026); Advantages and Challenges of Nuclear-Powered Data Centers // U.S. Department of Energy. 08.04.2025. URL: https://www.energy.gov/ne/articles/advantages-and-challenges-nuclear-powered-data-centers (дата обращения: 15.06.2026).
[17] Leppert R. What We Know about Energy Use at U.S. Data Centers Amid the AI Boom // Pew Research Center. 24.10.2025. URL: https://www.pewresearch.org/short-reads/2025/10/24/what-we-know-about-energy-use-at-us-data-centers-amid-the-ai-boom/ (дата обращения: 15.06.2026).
[18] Гиперскейлеры – крупнейшие провайдеры облачной инфраструктуры – AWS, Microsoft Azure, Google Cloud, способные в короткие сроки масштабировать вычислительные ресурсы и хранилища за счёт глобальной сети центров обработки данных.
[19] Advantages and Challenges of Nuclear-Powered Data Centers // U.S. Department of Energy. 08.04.2025. URL: https://www.energy.gov/ne/articles/advantages-and-challenges-nuclear-powered-data-centers (дата обращения: 15.06.2026).
[20] Владимир Путин: «Российские малые атомные энергоблоки смогут надёжно обеспечить электроэнергией ЦОДы и ИИ» // Атомная энергия 2.0. 20.11.2025. URL: https://www.atomic-energy.ru/statements/2025/11/20/161210 (дата обращения: 15.06.2026).
[21] МАГАТЭ: Шесть глобальных тенденций в области ядерной энергетики, о которых стоит знать // Атомная энергия 2.0. 28.01.2026. URL: https://www.atomic-energy.ru/SMI/2026/01/28/162934 (дата обращения: 15.06.2026).
[22] The China Nuclear Energy Development Report (2025) // CNEA. 2025. URL: https://cwrrr.org/research-reports/the-china-nuclear-energy-development-report-2025/ (дата обращения: 16.06.2026).
[23] Reilly T., Yenikeyeff S., Wook-Paik K. Op. cit.
[24] Siddi M., Silvan K. Nuclear Energy and International Relations: The External Strategy of Russia’s Rosatom // International Politics. 2024. DOI: 10.1057/s41311-024-00618-0; Строящиеся АЭС за рубежом // Росатом. URL: https://rosatom.ru/production/design/stroyashchiesya-aes-za-rubezhom/index.php (дата обращения: 15.06.2026).
[25] Чабан Е. АЭС не сразу строятся // Эксперт. 21.08.2025. URL: https://expert.ru/promishlennost/aes-ne-srazu-stroyatsya (дата обращения: 15.06.2026).
[26] Advantages and Challenges of Nuclear-Powered Data Centers // U.S. Department of Energy. Op. cit.
[27] Строящиеся АЭС за рубежом // Росатом. Указ. соч.
[28] Small Modular Reactors // World Nuclear Association. 2026. URL: https://world-nuclear.org/information-library/nuclear-power-reactors/small-modular-reactors/small-modular-reactors (дата обращения: 15.06.2026).
[29] Energy Brainpool. Kalte Dunkelflaute: Robustheit des Stromsystems bei Extremwetter. Studie im Auftrag der Greenpeace Energy eG / F. Huneke, C. Perez Linkenheil, M.-L. Niggemeier. Berlin, 2017. URL: https://green-planet-energy.de/fileadmin/docs/pressematerial/170629_GPE_Studie_Kalte-Dunkelflaute_Energy-Brainpool.pdf (дата обращения: 18.06.2026).
[30] Dunkelflaute Weather Phenomenon Pushes German Energy Prices to 2-Decade High // Fortune. 12.12.2024. URL: https://fortune.com/europe/2024/12/12/weather-phenomenon-dunkelflaute-germany-energy-prices/ (дата обращения: 15.06.2026).
[31] Electricity 2025. Analysis and Forecast to 2027 // International Energy Agency. 14.02.2025. URL: https://www.iea.org/reports/electricity-2025 (дата обращения: 15.06.2026).
[32] Korea to Boost Nuclear, Coal Power If LNG Supply Disrupted // Seoul Economic Daily. Op. cit.
[33] Martucci B. Long-duration energy storage deployments rose 49% in 2025: WoodMac // Yahoo! Finance. 10.03.2026. URL: https://finance.yahoo.com/news/long-duration-energy-storage-deployments-125037874.html (дата обращения: 15.06.2026).
[34] См.: U.S. Geological Survey. Mineral Commodity Summaries 2025: Cobalt. Reston (VA): USGS, 2025. URL: https://pubs.usgs.gov/periodicals/mcs2025/mcs2025-cobalt.pdf; ДР Конго отменит запрет на экспорт кобальта // ИА «Африканская инициатива». 21.09.2025. URL: https://afrinz.ru/2025/09/dr-kongo-otmenit-zapret-na-eksport-kobalta/ (дата обращения: 15.06.2026).
[35] U.S. Geological Survey. Op. cit.
[36] Hart D.M. Will the International Energy Agency Keep Boosting Clean Energy? // Council on Foreign Relations. 24.03.2025. URL: https://www.cfr.org/articles/will-international-energy-agency-keep-boosting-clean-energy (дата обращения: 15.06.2026).
[37] См.: What Are OPEC and OPEC+, and Why Has the UAE Quit? // Al Jazeera. 28.04.2026. URL: https://www.aljazeera.com/news/2026/4/28/what-are-opec-and-opec-and-why-has-the-uae-quit (дата обращения: 15.06.2026); ОАЭ объявили о выходе из ОПЕК и ОПЕК+ // Эксперт. 28.04.2026. URL: https://expert.ru/news/oae-obyavili-o-vykhode-iz-opek-i-opek (дата обращения: 15.06.2026).
[38] What Are OPEC and OPEC+, and Why Has the UAE Quit? // Al Jazeera. 28.04.2026. URL: https://www.aljazeera.com/news/2026/4/28/what-are-opec-and-opec-and-why-has-the-uae-quit (дата обращения: 15.06.2026).
[39] UAE to Leave OPEC and OPEC+ Oil Producer Groups // Reuters. 28.04.2026. URL: https://www.reuters.com/business/energy/view-uae-leave-opec-opec-oil-producer-groups-2026-04-28/ (дата обращения: 18.06.2026).
[40] Там же.
[41] Новак заявил о 22-кратном росте поставок нефти в Индию // РБК. 28.03.2023. URL: https://www.rbc.ru/business/28/03/2023/64229d969a794741b425be71 (дата обращения: 15.06.2026).
[42] Reilly T., Yenikeyeff S., Wook-Paik K. Op. cit.
[43] Communication from the Commission to the European Parliament, the European Council, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. REPowerEU Plan // European Commission. 18.05.2022. URL: https://bip-europe.eu/wp-content/uploads/2022/09/REPowerEU-Plan-By-the-European-Commission.pdf (дата обращения: 15.06.2026).
[44] 薛力 [Сюэ Ли]. 文明竞合｜俄乌冲突中能源政治背后的文明竞争：特点与建议 [Конкуренция и сотрудничество цивилизаций: особенности цивилизационной конкуренции, стоящей за энергетической политикой в российско-украинском конфликте, и рекомендации] //澎湃新闻 [The Paper]. 14.03.2023. URL: https://m.thepaper.cn/newsDetail_forward_22288283 (дата обращения: 15.06.2026).
[45] Shi Weijun. China Looks to Become LNG Trading Hub // Petroleum Economist. 02.12.2024. URL: https://petroleum-economist.com/magazine/2024/dec-2024jan-2025/asia-pacific/china-looks-to-become-lng-trading-hub/ (дата обращения: 15.06.2026).
[46] China Stops Imports of US LNG Amid Trade War // Bloomberg. 21.04.2025. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2025-04-21/china-stops-imports-of-us-lng-amid-trade-war-custom-data-shows (дата обращения: 15.06.2026).
[47] Jakati P.G. Electricity is the New Currency in the AI Era // LinkedIn: Pavan Jakati. 11.11.2025. URL: https://www.linkedin.com/pulse/electricity-new-currency-ai-era-pavan-g-jakati-fdrse (дата обращения: 15.06.2026).
[48] Kim S. Energy as Currency: The Economics of Power in the Age of AI // The National Interest. 24.03.2026. URL: https://nationalinterest.org/blog/energy-world/energy-as-currency-the-economics-of-power-in-the-age-of-ai (дата обращения: 15.06.2026).
[49] Jakati P.G. Op. cit.
[50] China’s Industrial Power Rates 2025: A Guide for Investors // China Briefing (Dezan Shira & Associates). 19.05.2025. URL: https://www.china-briefing.com/news/chinas-industrial-power-rates-category-electricity-usage-region-classification/ (дата обращения: 15.06.2026).
[51] В конце 2025 г. Китай расширил субсидии, снижающие до 50 процентов счета за электроэнергию для ряда крупнейших дата-центров страны, использующих отечественные ИИ-ускорители (Huawei, Cambricon), – чтобы помочь техгигантам (Alibaba, Tencent) компенсировать возросшие энергозатраты менее эффективных отечественных чипов. См.: Wu Z. China Adds Domestic AI Chips to Official Procurement List for First Time // Financial Times. 10.12.2025. URL: https://www.ft.com/content/83c6521e-fe42-49e2-a9fe-eda97168b316 (дата обращения: 15.06.2026).
[52] Kim S. Op. cit.
[53] Rare Earth Elements: Pathways to Secure and Diversified Supply Chains // International Energy Agency. 2026. URL: https://www.iea.org/reports/rare-earth-elements (дата обращения: 15.06.2026).
[54] U.S. Geological Survey. Mineral Commodity Summaries 2025: Rare Earths. Reston (VA): USGS, 2025. URL: https://pubs.usgs.gov/periodicals/mcs2025/mcs2025-rare-earths.pdf (дата обращения: 15.06.2026).
[55] Global Critical Minerals Outlook 2025 // International Energy Agency. 2025. URL: https://www.iea.org/reports/global-critical-minerals-outlook-2025 (дата обращения: 15.06.2026).
[56] U.S. Geological Survey. Op. cit.
[57] Холодов А. ДР Конго отменит запрет на экспорт кобальта // ИА «Африканская инициатива». 21.09.2025. URL: https://afrinz.ru/2025/09/dr-kongo-otmenit-zapret-na-eksport-kobalta/ (дата обращения: 15.06.2026).
[58] Правительство РФ утвердило долгосрочную программу развития СПГ // Интерфакс. 22.03.2021. URL: https://www.interfax.ru/business/757142 (дата обращения: 15.06.2026).
[59] См.: Россия намерена к 2035 году нарастить производство СПГ до 140 млн тонн в год – Александр Новак // PortNews. 24.02.2021. URL: https://portnews.ru/news/309307/ (дата обращения: 15.06.2026); Энергетическая стратегия Российской Федерации на период до 2050 года (утв. Правительством РФ 14 апреля 2025 г.). См.: Правительство РФ утвердило Энергостратегию-2050 // Neftegaz.ru. 14.04.2025. URL: https://neftegaz.ru/news/gosreg/886400-pravitelstvo-rf-utverdilo-energostrategiyu-2050-s-2-klyuchevymi-prioritetami/ (дата обращения: 18.06.2026); Gijs C. EU Targets Russian Energy, Banks, Goods and Services in Latest Sanctions Package // POLITICO. 06.02.2026. URL: https://www.politico.eu/article/eu-targets-russian-energy-banks-goods-and-services-in-latest-sanctions-package/ (дата обращения: 15.06.2026).
[60] Reilly T., Yenikeyeff S., Wook-Paik K. Op. cit.
[61] Ibid.
[62] McHugh D. A Murky Pipeline Deal to Send Russian Gas to China Shows Beijing’s Dominance in the Relationship // Associated Press. 10.09.2025. URL: https://apnews.com/article/russia-china-gas-pipeline-siberia-b48dffa3b9527cbccfa7585a03ca3c17 (дата обращения: 15.06.2026).
[63] Northeast Asia’s LNG Market Faces Severe Disruption // Petroleum Australia. Op. cit.
[64] Reilly T., Yenikeyeff S., Wook-Paik K. Op. cit.
[65] Wong K. More Gas from Russia? China Flags New Pipeline Links amid Iran Energy Crisis // South China Morning Post. 09.03.2026. URL: https://www.scmp.com/economy/china-economy/article/3345920/more-gas-russia-china-flags-new-pipeline-links-amid-iran-energy-crisis (дата обращения: 15.06.2026).
[66] Japan Hails U.S. Extension of Sakhalin-2 LNG Import Permit // The Japan Times. 18.12.2025. URL: https://jen.jiji.com/jc/eng?g=eco&k=2025121800843 (дата обращения: 15.06.2026).
[67] Reilly T., Yenikeyeff S., Wook-Paik K. Op. cit.
[68] Global LNG Capacity Tracker // International Energy Agency. 2026. URL: https://www.iea.org/data-and-statistics/data-tools/global-lng-capacity-tracker (дата обращения: 15.06.2026).
[69] Navigating the Future of LNG: Strategy, Supply and Global Demand Shift // PwC. June 2025. URL: https://www.pwc.com/us/en/industries/energy-utilities-resources/library/future-of-lng.html (дата обращения: 15.06.2026).
[70] Middle East Crisis Disrupts International Natural Gas Markets and Delays Global LNG Supply Wave // International Energy Agency. 24.04.2026. URL: https://www.iea.org/news/middle-east-crisis-disrupts-international-natural-gas-markets-and-delays-global-lng-supply-wave (дата обращения: 15.06.2026).
[71] Global LNG Capacity Tracker // International Energy Agency. Op. cit.
[72] We Expect Henry Hub Natural Gas Spot Prices to Fall Slightly in 2026 Before Rising in 2027 // U.S. Energy Information Administration (Short-Term Energy Outlook, January 2026). 27.01.2026. URL: https://www.eia.gov/todayinenergy/detail.php?id=67004 (дата обращения: 15.06.2026).
[73] China Stops Imports of US LNG Amid Trade War, Custom Data Shows // Bloomberg. 21.04.2025. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2025-04-21/china-stops-imports-of-us-lng-amid-trade-war-custom-data-shows (дата обращения: 15.06.2026).
[74] National Security Strategy of the United States of America // The White House. November 2025. URL: https://www.whitehouse.gov/wp-content/uploads/2025/12/2025-National-Security-Strategy.pdf (дата обращения: 15.06.2026).
[75] National Defense Strategy 2026 // U.S. Department of Defense. 23.01.2026. URL: https://media.defense.gov/2026/Jan/23/2003864773/-1/-1/0/2026-NATIONAL-DEFENSE-STRATEGY.pdf (дата обращения: 15.06.2026).
[76] Collins G. A Maritime Oil Blockade Against China – Tactically Tempting but Strategically Flawed // Naval War College Review. 2018. Vol. 71. No. 2. Article 6.
[77] Ованнисян А. Указ. соч.
[78] Collins G. Op. cit.
[79] Предложенное разграничение опирается на традицию сценарного анализа энергетического порядка к 2040 г. по двум осям – степени международной кооперации и роли государства в рынках. См.: Andrews-Speed P., van der Linde C., Keramidas K. Conflict and Cooperation over Access to Energy: Implications for a Low-Carbon Future // Futures. 2014. Vol. 58. P. 103–114.
Источник: Журнал «Россия в глобальной политике»
Шамиль Еникеев
01.07.2026
DOI: 10.31278/1810-6439-2026-24-4-132-163